[resanketa]

[имя_латиницей]MICHAEL CROACH[/имя_латиницей]
[имя_кириллицей]МИХАЭЛЬ КРОУЧ[/имя_кириллицей]
[фото]

[/фото]

[внешность]jake gyllenhaal[/внешность]

[раса]наследственный охотник, пробуждающийся бог (Афина)[/раса]
[профессия]майор ввс в запасе, владелец ночного клуба Sarracenia[/профессия]
[место_жительства]NYC[/место_жительства]

[биография]
Шахматы. Каждый день в одно и тоже время на скамье в центральном парке сидел мужчина. В его волосах седина. А рядом – неизменные старые шахматы. Потертые, исцарапанные. С гладкими от сотни и тысячи касаний краями. Старик ничего толком не говорил и “никого не ждал”. Ложь. Абсолютная ложь. Потому что каждый раз, когда Михаэль подходил ближе – в блеклых глазах вспыхивали искры, а узкие, изрезанные ветром и временем губы, складывались в подобие улыбки, заметной только в уголках губ. Дальше, начиналась игра. Ему было 6, когда, под присмотром няни он впервые подошел к тому тогда незнакомцу играть. А после эти встречи стали тем,что неизменно наполняло жизнь.
Том всегда говорил исключительно по делу, сухо. Он хромал слишком заметно и опирался на трость. Его корежило каждый раз, когда звучала песня These Boots Are Made for Walkin’. Он по долгу молчал то и дело, смотря вдаль. Том не говорил о прошлом, но оно было как на ладони, если видеть детали.
Мужчина всегда учил видеть именно их. Он учил смотреть на всю картину целиком и думать перед каждым движением. Его не стало так же внезапно, как он появился в его жизни. Только из-за этого стало снова пусто. Слишком пусто.
Дом в спальном районе всегда ощущался лишь временным пристанищем. Здесь было пусто, потому что родители всегда на работе. Они старались, прикладывали много усилий. У него было все — да даже последние приставки. Но никогда не хватало их. Эта боль глушилась тем, что стало помогать быстро, даже слишком.
Книги. Шахматы.
Макушку Михаэля узнавали во всех библиотеках и особенно школьных. Буквально пожирая книги и знания, он неизменно возвращался к шахматам, стратегии. Потому что в этом ему виделась безумна почти что красота. Командные игры, где надо заметить каждую слабую сторону, чтобы выбрать сильную, выставляя ее вперед, и перекрывая силами других. Слишком быстро Кроуч становится капитаном во многих командах. Слишком быстро во всем это почти нет ража. Холодный просчет, жесткая рука, исключение ошибок. Все — это статистика. И все это приводит в полный и исключительный восторг.
Михаэля хотели видеть в спорте. Родители, внезапно вспомнившие о нем и его полюбившие, усиленно начали втягивать в семейное дело, будто парень не вычитал уже давно всю домашнюю библиотеку. Но было то, что давно манило его сильнее. Кроуч идет в армию. И оседает там на долгое, слишком долгое время.
Ум. Просчет. Холод. Небо.
Ради последнего он был из раза в раз бросить все и вкалывать, как проклятый. Лишь бы снова оказаться там – среди облаков, в вечном шаге от блекаута, если допустишь ошибку. От машины к машине. Точнее, от машины – к птице, что навсегда похитила то, что можно еще назвать было сердцем. Его любимая хищница — птичка, что не раз и не два спасала его. Птичка, которой боялись и узнавали. Та, которой он добивался потом, кровью, показателями, исполнительностью. Если считали ублюдком и мудаком… Михаэль лишь говорил себе, что когда цена ошибки смерть, не допустить их – самое главное.
Армия — те же шахматы. Все – доска. Они — над ней. Прикрывают, атакуют, узнают. Летят со скоростью звука, порой подчиняя себе саму гравитацию. В его звено хотели попасть, потому что это – лучший способ подтянуть свои знания. В его звено боялись попасть, потому что он – “чертов тиран и чудовище”. Возможно. Но поэтому его звено лучшее. И каждый из его “учеников” должен быть лучшим.
На базу мужчина попадает в звании майора. Отчасти не по собственной воли. Но вышестоящие по званию в восторге от того, насколько вышколенными становятся после работы с ним солдаты. Кроуча ставят инструктором. И, кажется, этот день многие стали называть пришествием не то Сатаны, не то Люцифера. Потому что он не прощал ни одной из ошибок. Холод. Контроль. Внимание к каждой мелочи, чтобы найти слабости и компенсировать их сильной стороной. Разве что теперь эти слабости становились озвучены. В лицо. Буквально дыру сверля перед тем или той, кто стоял/стояла перед ним, Михаэль озвучивал после каждого инструктажа, тренировки, планерки ошибки. Один на один. И многие слишком быстро ломались.
Многие, но не она.
В ее глазах всегда вызов. И это подстегивало. Не сломать, но направить эту ярость в нужное русло. Кроуч ценил контроль. И, когда впервые допустил его ослабление, вскоре ушел, твердя про то, что временно уходит на гражданку.
Временно превратилось вначале в яму, а потом новый этап.
Родители и семья, счастливые от того, что “блудный сын” наконец-то – ха-ха-ха — вернулся, стали требовать от него быть таким как все. Вернуться к семейному делу и вырезать тварей, как делали веками. Чтобы их заткнуть, Михаэль согласился. На свадьбу. На брак с той, с которой “вовсе не сводили” и той, которая смотрела на него абсолютно влюбленными глазами. Некоторое время все даже выходило отлично. Но контроль. Привычка к нему никуда не ушла. Она сделала из него хорошего охотника. Но с каждым днем пугала молодую и наемную девушку все больше.
Маргарет ушла от него вскоре после того, как родилась их дочь – Анетта. Не убегая и не противясь, Михаэль и ныне платит алименты. Даже навещает дочь, являясь для нее в такие дни самым лучшим папой на свете. Но в глазах Маргарет всегда — страх. Потому что она прекрасно понимала, что стоит перед ней.
Чудовище охотиться на чудовищ. И, чтобы то было лишь проще, чудовище ставит ловушку. Похоть это то, что влечет всех и всегда. Контроль это то, что всегда нужно ему. Иллюзия доступности то, что влечет в клуб Sarracenia “охотников” не знающих, что они вскоре станут жертвами.
Деньги. Собственная потребность. Ловушка. Сразу три дела, которые перекрывает одно решение. Это то, что дает ему вести спокойную и беззаботную жизнь. Тихую со стороны и полную редких командировок. Легче поверить в это, чем в то, что просишь то и дело помощи расчистить дорожку у чудовища.
Его жизнь — умелый спектакль. Но даже он не может контролировать все. Или… начинает делать это лишь лучше?
[/биография]

[умения]
Высокая физическая подготовка, ловкость и выносливость. Сюда же – рукопашный, ножевой бой, стрельба из пистолета. Сюда же - отличный пловец.
Хорошо водит автомобиль.
Отменный пилот. Специализировался на пилотировании истребителей.
Стратег.
Огромное количество теоретический и все больше практический знаний по отлову и ликвидации сверхъестественных существ.
Пробуждающаяся память и силы Афины. В настоящий момент потихоньку начинает то и дело сосредоточившись предсказывать наиболее возможный вариант событий ближайшего будущего. Однако после подобного практически без сил и с адской мигренью. Возможно — пока что.
[/умения]

[способности]
Служил в Афганистане и Ираке, получив звание майора.
Последним самолетом, на котором проходил службу был F22 Raptor.
После становления инструктором, прослыл среди курсантов чудовищем с кучей прозвищ, и тем, на кого могли положиться прочие.
Помешан на контроле
Порой все же поддается эмоциям
На шее с правой стороны 2 полосы (каждая, за погибшего по его вине члена отряда). На левом предплечье татуировка отряда драконья голова и глаз
Дома в одной из комнат полки во всю стену с коллекцией самолетов из LEGO и сборных покрашенных вручную уменьшенных реплик. Собирал, клеил, красил все исключительно сам. Чуть в стороне и закрытые стеклом стоят модель F22-RAPTOR и A10–THUNDERBOLT с более детальным покрасом.
В собственности — CESSNA 182 последней модели.
Имеет огромную слабость перед запахом кожи. И авиационного керосина. Но больше кожи.
[/способности]

[игрок]
Котик, что пишет от 4к до бесконечности в 3 лице и зачешет вас фидбеком. Скажу, если начну проседать или перестану зажигаться историей. Прошу фидбек и слова “мне не в кайф” в ответ. Постараемся сделать так, чтобы было обоим. Пишу с “опсками” и “ошипками”.
[/игрок]

[пример_поста]
Мерзко. Гадко. Зябко. Вонюче. Здесь было до одури по другому. Другая земля, воздух. Другой язык. Одно лишь было тем же. Люди. Все те же мешки из мяса и костей. Все те же часто простые заботы. И все те же - разменные монеты в руках других. Даже те из них, кто считал себя выше и сильнее других. Потому что монетами были даже правители. И он сам был лишь одной из них.
Среди вороно было непривычно. Странно. Отчасти - грязно и противно. Потому что смотря в лица их Корво видел не воинов, а крыс. Подлых, вертких. Способных биться почти всегда только с теми, кто был слабее. И от боя открытого бегущего зверем от лесного пожара. Глаза огромные, навыкат, а в тех только одно - страх. Да за что? За жизнь, в которой и гроша не будет. Потому что погонь такая ничего не стоит. Трусы и только. Трусы, что настолько за свою жизнь ссуться, что вместо того, чтобы учить - голубем заклеванным клюют того, кто слабее и радуется, что клевать приходиться не землю. Здесь, на это небольшом пяточке земли, едва ли подходящим по “тренировочное” поле, изо дня в день был все тот же круговорот. Равные почти игрались. А те, кто был в немилость - утверждались за счет слабых. То вызывало смех у тех, кто полгядывал издали. Корво снова и снова видел лишь урода с хером меньше сучка стесаного. Идиоты. Здесь все друг другу - враг. Здесь цели словно нет ковать того, кто прикроет спину. Лишь мешок отбивать. И со злостью лишь большей, если есть чему завидовать.
Йорвальд тому пример отменный.
Смотря всегда чуть издали на этого борова, мужчина не видел в его взгляде хоть каплю ума, что есть в звере хищном. Только злость. Яркая. Слепящая. Доводящая до пены у рта, словно тот лис бешеный. Тот улыбался, когда бой был равный. Тот скалился настолько самодовольно, когда таковым бой не был, что из разу в раз Корво делал глубоких выдох. Но смотрел. Запоминал.
Единицы из тех, кто тут был, знали воинскую науку. Не ту красивую, что заставляет баб от восторга ссаться. А настоящую. Грязную. Пропахшую дерьмом и выпущенными наружу кишками на поле боя, а там, в палатках - паленой плотью. Почти все вороны, точно собаки облезлые, вверх забирались только потому, что били слабых. Йор тоже войны не нюхал. И, выходя сюда, каждый раз шел уже заведомо зная, что либо уебет либо выебнется. Он давно уже не уважал того, с кем выходил на плац. А этого… как его там, Дара?... мутузил с такой злостью и яростью, что это вызывало лишь усмешку. Потому что деревеньщина завидовал. Молодости. Красоте. И таланту. Таланту, который чуял, а потому и шанса не давал раскрыться. Как и сегодня.
Без меча. Голыми руками. Не тренировкой а отбиванием мешка картошки. Не дав и шанса подготовить, разогреть тело. Не говоря ничего. И ошибаясь. Ошибаясь до столь потешного что, стоя в тени дерева, Корво не сдерживал хмыканья, видя ошибку за ошибку. Видя то, как тот ни капли не уважает того, с кем выходит на бой. Идиот. И только. Потому что если такой учит, то научит только на слабом и утверждаться. Йор и учить не хотел. Злость вымещал.
30 лет с мечом гонять мало. Даже в стае волчьей старший младшего учит. А махаться… словно клыками щелкать - повезет не повезет. Да и не верил Корво в то, что так 30 лет выглядят. Но пока ждал. Следил. За каждым движением, сменой, ударом, вдохом.
Опираясь спиной о дерево и положив на отрубленноем им же не так давно поленнице топор, мужчина камнем точильным вел по лезвию топора. Ему смотреть на то не надо. Рука знает. Потому что пальцы знали не только каждый скол на лезвии. Голова помнила, как каждый из них и когда появился. А там, на “поле”, был не ученик и учитель. Был урод и щенок. Подросток уже. Но неотесанный. Потому что здесь его никто и не тесал. Ломал, стараясь силищу в руках показать. Вопрос кому, если всем итак все понятно.
Что тот сильный и тупой.
Йор не учил. Издевался. Не показывал, а вел по принципу - либо да, либо трында. Медленно поднимаясь со своего места и буквально вырастая из тени дерева, Корво повесил оба топора на пояс, делая вдох.

В этом слове, сказанном в ту их встречу на ледраксийском с большим акцентом, было слишком многое. Как и в его тогда кивке. Ричард выбрал мальца явно не за рожу. Тот быстрым был. Но а выносливым шанса стать ему не давали. Ломали и продыху не давали. И за ошибки не наказывали - щекотали. И не объясняли. Зрелище это снова стало скучным. Слишком скучным. Слишком… понятным.
Дариан падает и в появившейся паузе собственный свист звучит громко. Призывно.
Медленно подходя ближе к полю, Корво отстегивает перевяз и аккуратно, с уважением к оружию, кладет его чуть в сторону, выходя вперед. Слишком бедно зная языки этот тролль их дери “импееееерии”, мужчина все больше полагался на жесты. Кивком головы прося мальца уйти в сторону, он смотрел только на борова. Еще недавно такого довольного. А теперь непонятливого. Но все еще… не запыхавшегося даже. Ублюдок одним словом. Даже стойки не меняя, Корво рукой к себе манит, затем их на груди складывая и, едва заметно, левую ногу назад оставляет. Его пока не менялась. Но внутри он сам - змея перед броском.
Йор что-то там не связанно говорит. Непонятно. Возможно убраться просит, но Корво стоял на месте, смотря выжидающе на уродца. И тот понял. Кажется понял, что их местный варг “наконец-то” решил выползти из тени. Тени, в которой не отдыхал, а наблюдал.
— Ну че, решил наконец дерьма поесть?
Слова непонятные. Немного знакомые. В глазах – искры превосходства и какой-то такой мерзкой радости похабной, словно в рот ливанули ссаниной. Поморщившись, Корво лишь бровь поднял, снова рукой поманив.
— Нарываешься?
Был бы зверем, шерсть дыбом встала. А мужчина на того смотрел спокойно, в упор. Дыша ровно и глубокого. Тот все пыжится, рисуется. Но все же с криком – кидается.
Сильный. И тупой.
Подмечая то, насколько неровная и рвана стойка, насколько неверно и неровно Йор распределяет вес своей туши, Корво на выдохе делает небольшое движение назад. Только чтобы амплитуда удара была лучше. Чуть ныряя в сторону и ударяя рукой в правой в бедро, нарушая итак херовый баланс, он рукой теперь левой хватая за плечо. Тенью почти что оказавшись за спиной, лишь больше ускоряет скорость падения туши, пока сам руку удерживает. Крепко. До слышного щелчка, а после вопля боли, переходящего в визг.
Не перелом. Вывих. Только сильный. Смотря с абсолютным холодом на визжащее у его ног тело, мужчина медленно вернулся назад к своей перевязи с оружием. Аккуратно возвращая ту на пояс, один из топоров тот перехватывает уверенным хватом, поворачиваясь и смотря теперь уже не на визжащую свинью. На мальца.
Его просили за ним присмотреть? Научить? Он сделает. Но по своему. Как и предупредил в прошлом того, кто решил и ему самому шанс дать.

Вновь перехватывая топор, с легкостью покручивая им в руках, Корво, размяв медленно шею, взглядом впился в Дариана. Неспешно начиная идти в его сторону, мужчина, дыша снова ровно и глубоко, взглядом подмечал каждую деталь, каждую мелочь, каждую привычку, каждый вдох. Что были сейчас, что были замечены до. И каждое - деталь, что даст убить. Что зверю даст выбрать, куда и как вцепиться так, чтобы завалить тушу. Он не знал слов имперских много. Но одно выучить успел неплохо.
— Беги.
Словно звучит тихо, рыком шепотом. Но наемник по доброму даже дает время на реакцию. Прежде чем, перехватив оружие, вначале медленно, а после все быстрее и скорее гнать мальца. Прочь от круга. Прочь от убежища. Прочь от стоянки. Прочь от тех, кто мог бы услышать крик. Прочь от любого намека на помощь. Но он шанс давал. Порой даже расстоянию позволял появиться, только чтоб рывком начать его сокращать. Чтоб злость мешалась со страхом. Страхом, которого тут многие не нюхали, отчего даже не думали опасаться тех, кто перед ними оказывался о первой. Охотничьи обласканные псы, что крови не пуская жили, валяясь на шкурах и получая мясо с кухни. Довольны. Роболепные. Но не знавшие словно вовсе словно боя против равного. Где оба бояться сдохнуть. Где у обоих за спиной те, к кому хочется вернуться. Чтоб научиться сражаться, надо понять, что такое страх и за жизнь борьба. Не рисованный, нет, осязаемый. Надо испугаться. Надо выиграть. Выиграть порой секунды.
Корво гнал его, словно играясь с добычей. Корво гнал его, чтоб тот упал от усталости сам. И все это лишь чтобы вытащить и для себя и для мальца лимиты. А от них работать и будут они. И именно что работать. Потому что когда-то возможно именно они вдвоем будут друг другу спину прикрывать. Без раздумий.
Потому что когда рядом истязаемый и мучитель у каждого на миг мысль - а может пожертвовать. Миг - это жизнь.
[/пример_поста]

[/resanketa]

Отредактировано Athena (2026-10-05 00:11:44)

Подпись автора

тонет в море