[resanketa]

[имя_латиницей]victor corvin[/имя_латиницей]
[имя_кириллицей]виктор корвин[/имя_кириллицей]

[фото]

[/фото]

[внешность]alexander skarsgard[/внешность]

[раса]вампир[/раса]
[профессия]патриарх клана корвин[/профессия]
[место_жительства]нижний манхэттен[/место_жительства]

[биография]
здесь пишем о персонаже в свободной форме и размере
[/биография]

[навыки]
здесь описываются способности, навыки и умения персонажа: профессиональные знания, языки, таланты и сверхъестественные возможности, если они есть
[/навыки]

[другое]
здесь можно добавить все, что не вошло в другие пункты: привычки, важные детали, дополнительные факты и особенности персонажа
[/другое]

[игрок]
здесь можно оставить связь, рассказать об игровых предпочтениях и поделиться другой информацией о себе
[/игрок]

[пример_поста]
боль пришла не сразу.
сначала была только темнота — густая, вязкая, как смола, которую варят ведьмы в своих котлах. она облепила глаза, уши, рот, заползла в лёгкие и застыла там холодным, тяжёлым камнем. потом пришло осознание: он висит. руки вывернуты назад, запястья стянуты чем-то холодным и острым, что впивается в кожу каждый раз, когда он пробует пошевелиться. железо. он узнал бы этот вкус — ржавый, металлический, с привкусом собственной крови, которая стекает по пальцам, капает на каменный пол, и эйрик считает капли, потому что больше считать нечего.

подвал замка в милане пахнет сыростью, мхом и временем. время здесь застыло, как смола, как та самая темнота, что выела глаза. эйрик не знает, сколько прошло.
часы. дни. недели.
он потерял счёт, когда перестал различать смену света за узкой решёткой под потолком. теперь для него существует только боль — в плечах, в спине, в рёбрах, которые давно сломаны, но он не помнит, когда это случилось. боль стала его единственным собеседником, его молитвой, его проклятием. она пульсирует в такт с каплями крови, стекающими на пол, и эйрик почти слышит, как они разбиваются о камень — кап-кап-кап — и это единственный звук, который не даёт ему провалиться в ту черноту, что ждёт за краем сознания.

он помнит, как киллиан смотрел на него. глаза — тёмные, бездонные, старше всех звёзд, что когда-либо зажигались на небе, — в них не было гнева. гнев киллиан оставлял для врагов. в них было то, что страшнее: разочарование. холодное, тяжёлое, как цепи, что держат его сейчас. «ты должен был уберечь её», — сказал киллиан, и голос его был спокоен, как зимнее море, как ледяная гладь фиорда, под которой скрывается смерть. эйрик не оправдывался. не просил пощады. он стоял на коленях, как тогда,  когда приполз с окровавленными руками и тремя именами на губах, и смотрел в пол, потому что не мог смотреть в глаза создателю. «ты должен был уберечь её», — повторил киллиан, и в его голосе впервые за много веков прозвучала боль. не та, что терзает плоть. та, что живёт в сердце, которое он, как и эйрик, считал давно умершим.

кенна. сестра киллиана. единственная кровь, что осталась у того, кто был старше самого мироздания. эйрик помнил её смех — звонкий, как горный ручей, как колокольчики на ветру. он помнил, как она танцевала на балу в венеции, и её платье было цвета лаванды, и она смеялась, запрокинув голову, и её глаза, тёмные, как у брата, сияли тем светом, который давно погас в них обоих. он должен был уберечь её. он поклялся в этом, когда киллиан впервые привёл её в замок, и она посмотрела на эйрика снизу вверх, и спросила: «это и есть тот самый страшный викинг, о котором ты рассказывал? он совсем не страшный». а потом улыбнулась, и эйрик, монстр, убивший собственных детей, почувствовал, как что-то оттаяло в его груди. что-то, что он считал мёртвым навсегда.

и он не уберёг. охотники пришли ночью, когда он отвлёкся на мгновение — на одно только мгновение, чтобы перехватить клинок в другой руке, чтобы сделать вдох, чтобы моргнуть. её схватили. утащили в темноту. а он стоял, окружённый телами тех, кого успел убить, и слышал, как её крик затихает вдали, и понимал, что не успел. что опоздал. что вековой опыт, его сила, век льда не стоят одного мгновения слабости.

теперь он висит в подвале, и его руки давно онемели, и кровь больше не капает — наверное, вся вытекла, или раны затянулись, как затягиваются все раны у вампиров, если дать им время. но времени ему не дают. его морят голодом. эйрик чувствует, как внутри, там, где много лет назад умерло сердце, просыпается зверь. тот самый, что проснулся в ирландском болоте и сожрал его человечность. зверь царапает рёбра изнутри, скребёт когтями по позвоночнику, шепчет: «ты мог бы вырваться. цепи — это железо, а ты сильнее. ты мог бы разорвать их. ты мог бы уйти. ты мог бы…». но эйрик не слушает. он закрывает глаза и вспоминает лицо киллиана. разочарование. холодное, тяжёлое, как цепи. и понимает, что это наказание он заслужил. что сотня лет верности, сотня лет службы, сотня лет того, что он носил в себе боль своего создателя, как свою собственную, — всё это не стоит одной её жизни. одной улыбки. одного смеха, который замолк навсегда.

голод приходит волнами. первая волна — тошнота, сухая, рвущая внутренности, как шторм рвёт паруса. вторая — слабость, когда мышцы отказываются слушаться, и он повисает на цепях, как тряпичная кукла, и только боль в плечах не даёт провалиться в спасительное забытье. третья — ярость. дикая, животная, та, что застилает глаза красной пеленой и заставляет рвать цепи, скрежеща зубами, и биться головой о каменную стену, чтобы заглушить голос зверя, который кричит: «вырвись, убей, сожри». но эйрик держится. он держится за мысль о киллиане, о том, что создатель сказал: «ты должен был уберечь её», и в этом «должен» было всё. вся его жизнь, вся его смерть, всё то, что вело за ним. эйрик как пёс, который сам выбрал ошейник.

иногда ему кажется, что он слышит шаги. тяжёлые, размеренные, хозяйские. шаги киллиана. они останавливаются у двери, и эйрик замирает, не дыша, и ждёт. но дверь не открывается. шаги уходят. и снова остаётся только темнота и боль, и капли крови, которых больше нет, и тишина, в которой голод шепчет своё: «ты умрёшь здесь. ты умрёшь, и никто не вспомнит. ты был псом, и сдохнешь, как пёс, в подвале, на цепях, потому что не уберёг ту, кого должен был…».

эйрик открывает глаза. он не знает, когда закрыл их. веки тяжёлые, как каменные плиты, и он не сразу понимает, что свет изменился. решётка под потолком больше не пропускает дневной свет — только бледный, серебряный луч луны, который падает на пол, разбивая темноту на куски. и в этом луче, в этом бледном, равнодушном свете, он видит её.

кенна стоит у двери. она жива, и её глаза, тёмные, как у брата, смотрят на него, и в них нет страха. только боль. такая же, как у него.

— эйрик, — шепчет она, и её голос — тихий, надломленный, но живой — врезается в темноту, как клинок, и эйрик чувствует, как в груди, там, где тысячу лет назад умерло сердце, что-то разрывается. не боль. что-то другое. что-то, что он не смел называть столько лет.

может он всё ещё спит?
[/пример_поста]

[/resanketa]
[hideprofile]

Отредактировано сон в летнюю ночь (2026-10-11 23:16:36)